logoARTMEDIUM | цсм

Poetry . Андрей Вознесенский

Продовжуючи тему пропонуємо уривок поеми “Вечное мясо”  Андрєя Вознєсєнского

Андрей Вознесенский

ВЕЧНОЕ МЯСО

 ВЕРНИСАЖ

На выставку художника Прохорова
народ валит, как на похороны.
“Не давите!” – кричат помятые,
оператор кричит: “Снимаю!”,
кто умен, кричит: “Непонятно!”,
а дурак кричит: “Понимаю!”

Были: коллекционер Гостаки,
Арлекин Тарелкин с супругой,
блондиночкою упругой,
композитор Башляк с собакой, –
толкались, как на вокзале.

Прохоров пришел в противогазе.
“Протестует, – восхищаются зрители, –
против духоты в вытрезвителе”.

Вы помните живопись Прохорова?
Главное в ней – биокраски.
Они расползаются, как рана,
потом на глазах срастаются.
Наивный шпиц композитора
аж впился в центр композиции.

Похоров простил болонку:
“Я мыслю тысячелеткой.
Мне плевать на понимание потомков,
я хочу понимания предков,
чтоб меня постиг, понимающ,
дарующий смысл воспроизводства:
чем больше от себя отнимаешь,
тем более остается”.

Тут случилось невероятное.
Гостаки роздал свою коллекцию,
Тарелкин супругу отдал товарищу,
Башляк свою мелодию
подарил Бенджамину Бриттену.
Но странно – чем больше освобождались,
богатства их разрастались:
коллекция прибывала,
супруга на глазах размножалась,
мелодии шли навалом.
Но тут труба заиграла.

Заиграла, горя от сполохов,
золотая труба Тарелкина.
Взяв “Охотничье allegro”,
“Нет! – сказал ревнивый Тарелкин. –
Я тебя вызываю, Прохоров!
Мы таим в своем сердце время,
как в сокровищнице Шираза.
Мы – сужающиеся Вселенные,
У тебя ж она – расширяется.
Ты уводишь общество к пропасти,
ты нас всех растворишь друг в друге.
Я тебя вызываю, Прохоров,
за поруганную супругу!”

Начал дуть трубадур трактирный,
начал нагнетать атмосферу,
посрывало со стен картины,
унесло их в иные сферы.

“Подражатель Тулуз-Лотрекин,
отучу тебя от автографов”.

“Да!” – сказал ревнивый Тарелкин.
“Нет”, – лениво ответил Прохоров
и ударил Тарелкина по уху.

Бой Охотника и Художника
перед бабой и небесами!
Визг собак, ножей и подножек
У обоих разряд по самбе.

Чем окончится поединок?

Но этаж обвалился с грохотом,
и с небес какой-то скотина
проорал:
“Побратим мой, Прохоров,
я – Дима!”

Больше не видели побратимов.